Божии рабы Вера, Сержик и Колюсик. “Пустите детей приходить ко Мне”…

Po rosyjsku, Polecane

Jezus-i-dzieciСегодня уехала из Оптиной новая наша знакомая, за короткое время ее пребывания в обители ставшая нам близкой, как сестра родная, ближе еще — как сестра по духу Христову.
Назову ее Верой, по вере ее великой.

В начале января нынешнего года я получил из города Т. письмо, в котором чья-то женская христианская душа написала мне несколько теплых слов в ободрение моей деятельности на ниве Христовой. Письмо было подписано полным именем, но имя это было мне совершенно неизвестно.

25 мая стояли мы с женой у обедни. Перед “Херувимской” мимо нашего места прошла какая-то дама, скромно одетая, и вела за руку мальчика лет пяти. Мы с женой почему-то обратили на нее внимание. По окончании литургии, перед началом Царского молебна86, мы ее вновь увидели, когда она мимо нас прошла к свечному ящику. Было заметно, что она “в интересном положении”, как говорили в старину люди прежнего воспитания.
Вот раба-то Божия, подумалось мне: один ее ребенок с детских лет, а другой еще в утробной жизни — оба освящаются молитвами и святыми впечатлениями матери, — умница! Благослови ее Господь и Матерь Божия!

В эту минуту она подошла к иконе Божией Матери «Скоропослушницы», перед которой мы обычно стоим во Введенском храме, и стала перед ней на коленях молиться. Я нечаянно увидел ее взгляд, устремленный на икону. Что это был за взгляд, что за вера излучалась из этого взгляда, какая любовь к Богу, к божественному, к святыне!.. О, когда б я так мог молиться!.. “Матерь Божия! — помолилось за нее мое сердце. — Сотвори ей по вере ее!”

При выходе из храма северными вратами, у иконы “Споручница грешных”, мы опять встретили незнакомку. В руках у нее была просфора …
— Вы не Сергей ли Александрович Нилус? — обратилась она ко мне с застенчивой улыб-кой.
— Да… с кем имею честь?
Оказалось, что это была та, которая мне в январе писала из Т. Эта и была Вера с пятилетним сыном, Сережей, которых мы сегодня провожали из Оптиной.
На этой христолюбивой парочке стоит остановить свое внимание, воздать за любовь любовью, сохранить благодарной памятью их чистый образ, отсвечивающий зорями иного, нездешнего света…

— Сегодня, — сказала нам Вера, — мы с Сержиком поготовимся, чтобы завтра причаститься и пособороваться, а после соборования позвольте навестить вас. Теперь так отрадно и радостно найти людей по духу, так хочется отдохнуть от тягостных мирских впечатлений! Не откажите нам в своем гостеприимстве!
И в какую ж нам радость было это новое знакомство!..
В тот же день, когда у иконы “Споручница грешных” мы познакомились с Верой, мы про-ходили с женой мимо заветных могил великих Оптинских старцев и. по обычаю, зашли им по-клониться. Входим в часовенку над могилой старна Амвросия и застаем Веру и ее Сережу: Сережа выставил свои ручонки вперед, ладошками кверху, и говорит:
— Батюшка Амвросий, благослови!
В эту минуту мать ребенка нас заметила:
— Это уж мы с моим Сержиком так привыкли: ведь батюшка-то Амвросий жив и невидимо здесь с нами присутствует, — так надо ж и благословения у него испросить, как у иеромонаха!
Я едва удержал слезы…

На другой день я заходил к батюшке о. Анатолию в то время, когда он соборовал Веру с ее мальчиком. Кроме них соборовалось еще душ двенадцать Божьих рабов разного звания и со-
85 Серафима Николаевна Вишневская; живет в Тамбове.
86 25 мая — день рождения государыни императрицы Александры Феодоровны.
стояния, собравшихся в Оптину с разных концов России. Надо было видеть, с какой серьезной. сосредоточенной важностью пятилетний ребенок относился к совершаемому над ним таинству елеосвящения!
Вот как благодатные матери от молока своего начинают готовить душу дитяти к Царству Небесному! Не так ли благочестивые бояре Кирилл и Мария воспитывали душу того, кого Господь поставил светильником всея России, столпом Православия, — Преподобного Сергия?..

— Когда я бываю беременна, — говорила нам впоследствии Вера, — я часто причащаюсь и молюсь тому угоднику, чье имя мне хотелось бы дать будущему своему ребенку, если он родится его пола. На четвертый день Рождества 1905 года у меня скончался первенец мой, Николай, родившийся на Пасху 1900 года. До его рождения я молилась дивному Святителю Николаю, прося его принять под свое покровительство моего ребенка. Родился мальчик и был назван в честь Святителя. Вот этот, Сержик, родился на первый день Рождества Христова, в 1903 году. О нем я молилась Преподобному Сергию… С ним у меня произошло много странного по его рождении и, пожалуй, даже знаменательного. Крестины из-за его крестного пришлось отложить до Крещения Господня, а обряд воцерковления пришелся на Сретение. И с именем его у меня произошло тоже нечто необычное, чего с другими моими детьми не бывало. Молилась я о нем Преподобному Сергию, а при молитве, когда меня батюшка спросил, какое бы я желала дать ребенку имя, у меня мысли раздвоились, и я ответила: “Скажу при крещении”.
А произошло это оттого, что в том году состоялось прославление св. мощей Преподобного Серафима, которому я всегда очень веровала. К могилке его я еще девушкой ходила пешком в Саров из своего города. А тут еще и первое движение ребенка я почувствовала в себе как раз во время всенощной под 19 июля. И было мне все это в недоумение, и не знала я, как быть: назвать ли его Сергием, как ранее хотела, или же Серафимом? Стала я молиться, чтобы Господь открыл мне Свою волю, и в ночь под Крещение, когда были назначены крестины, я увидела сон, что будто я с моим новорожденным поехала в Троице-Сергиеву Лавру. Из этого я поняла, что Господу угодно дать моему мальчику имя Преподобного Сергия. Это меня успокоило, тем более что и батюшка Преподобный Серафим очень любил великого этого угодника Божия и с его иконочкой и сам-то был во гроб свой положен…

Я внимал этим милым речам, журчащим тихим ручейком живой воды святой детской веры, и в сердце мое стучались глаголы великого обетования Господня святой Его Церкви:
— И врата адовы не одолеют ея!
Не одолеют! Истинно, не одолеют, если даже и в такое, как наше, время у Церкви Божией мо-гут быть еще подобные чада.
И опять полилась вдохновенная речь Веры:
— Вам понравился мой Сержик; что бы сказали вы, если бы видели моего покойного Колю!
Тот еще и на земле был уже небожитель… Уложила я как-то раз Колюсика своего спать вместе с прочими детишками. Было около восьми часов вечера. Слышу, зовет он меня из спальни.
— Что тебе, деточка? — спрашиваю.
А он сидит в своей кроватке и восторженно мне шепчет:
— Мамочка моя, мамочка! Посмотри-ка, сколько тут Ангелов летает.
— Что ты, — говорю, — Колюсик! Где ты их видишь?
А у самой сердце так ходуном и ходит.
— Да всюду, — шепчет, — мамочка; они кругом летают… Они мне сейчас головку пома-зали. Пощупай мою головку: видишь, она помазана!
Я ощупала головку: темечко мокрое, а вся головка сухая. Подумала, не бредит ли ребенок; нет — жару нет, глазенки спокойные, радостные, но не лихорадочные: здоровенький, веселехонький, улыбается… Попробовала головки других детей — у всех сухенькие; и спят себе детки, не просыпаются. А он мне говорит:
— Да как же ты, мамочка, не видишь Ангелов? Их тут так много… У меня, мамочка, и Спа-ситель сидел на постельке и говорил со мною…

О чем говорил Господь ребенку, я не знаю. Или я не слыхал ничего об этом от рабы Божией Веры, или слышал, да не удержал в памяти: немудрено было захлебнуться в этом потоке на-хлынувшей на нас живой веры, чудес ее, нарушивших, казалось, грань между земным и не-бесным…
— Колюсик и смерть свою мне предсказал. — продолжала Вера, радуясь, что может излить свое сердце людям, внимающим ей открытой душой. — Умер он на четвертый день Рождества
Христова, а о своей смерти сказал мне в сентябре. Подошел ко мне как-то раз мой мальчик да и говорит ни с того ни с сего:
— Мамочка! Я скоро от вас уйду.
— Куда, — спрашиваю, — деточка?
— К Богу.
— Как же это будет? Кто тебе сказал об этом?
— Я умру, мамочка! — сказал он, ласкаясь ко мне. — Только вы, пожалуйста, не плачьте: я буду там с Ангелами, и мне там очень хорошо будет.
Сердце мое упало, но я сейчас же себя успокоила: можно ли, мол, придавать такое значение словам ребенка? Но нет! Прошло немного времени, мой Колюсик опять среди игры ни с того ни с сего подходит, смотрю, ко мне и опять заводит речь о своей смерти, уговаривая меня не плакать, когда он умрет…
— Мне там будет так хорошо, так хорошо, дорогая моя мамочка! — все твердил, утешая меня, мой мальчик. И сколько я ни спрашивала его, откуда у него такие мысли и кто ему сказал об этом, он мне ответа не дал, как- то особенно искусно уклоняясь от этих вопросов…
Не об этом ли и говорил Спаситель маленькому Коле, когда у детской кроватки его летали небесные Ангелы?..
— А какой удивительный был этот ребенок,
— продолжала Вера, — судите хотя бы по такому случаю. В нашем доме работал старик-плотник, ворота чинил, и повредил себе нечаянно топором палец. Старик прибежал на кухню, где я была в то время, показывает мне свой палец, а кровь из него так и течет ручьем. В кухне был и Коля. Увидал он окровавленный палец плотника, с горьким плачем кинулся бежать в столовую, к иконе Пресвятой Троицы. Упал на коленки пред иконою и, захлебываясь от слез, стал молиться:
— Пресвятая Троица, исцели пальчик плотнику!
На эту молитву мы с плотником вошли в столовую, а Коля, не оглядываясь на нас, весь ушедший в молитву, продолжал со слезами твердить свое:
— Пресвятая Троица, исцели пальчик плотнику!
Я пошла за лекарством и за перевязкой, а плотник остался в столовой. Возвращаюсь и вижу: Колюсик уже слазил в лампадку за маслом и маслом от иконы помазывает рану, а старик плотник доверчиво держит перед ним свою пораненную руку и плачет, от умиления приговаривая:
— И что ж это за ребенок, что это за ребенок!
Я, думая, что он плачет от боли, говорю:
— Чего ты, старик, плачешь? На войне был
— не плакал, а тут плачешь!
— Ваш, — говорит, — ребенок хоть кремень, и тот заставит плакать!
И что ж вы думаете? Ведь остановилось сразу кровотечение, и рана зажила без лекарств, с одной перевязки. Таков был общий любимец, мой Колюсик, дорогой, несравненный мой маль-чик… Перед Рождеством мой отчим, а его крестный, выпросил его у меня погостить в свою деревню — Коля был его любимец, и эта поездка стала для ребенка роковой: он там заболел скарлатиной и умер. О болезни Коли я получила известие через нарочного (тогда были повсе-местные забастовки, и посланной телеграммы мне не доставили), и я едва за сутки до его смерти успела застать в живых мое сокровище. Когда я с мужем приехала в деревню к отчиму, то Колю застала еще довольно бодреньким; скарлатина, казалось, прошла, и никому из нас и в голову не приходило, что уже на счету последние часы ребенка. Заказали мы служить молебен о его выздоровлении. Когда его служили, Коля усердно молился сам и все просил давать ему целовать иконы. После молебна он чувствовал себя настолько хорошо, что священник не стал его причащать, несмотря на мою просьбу, говоря, что он здоров и причащать его нет надобности. Все мы повеселели. Кое-кто, закусив после молебна, лег отдыхать; заснул и мой муж. Я сидела у постели Коли, далекая от мысли, что уже наступают последние его минуты. Вдруг он мне говорит:
— Мамочка, когда я умру, вы меня обнесите вокруг церкви…
— Что ты, — говорю, — Бог с тобой, деточка! Мы еще с тобой, Бог даст, живы будем.
— И крестный скоро после меня пойдет за мной, — продолжал, не слушая моего возраже-ния, Коля.
Потом помолчал немного и говорит:
— Мамочка, прости меня.
— За что, — говорю, — простить тебя, деточка?
— За все, за все прости меня, мамочка!
— Бог тебя простит, Колюсик, — отвечаю ему. — Ты меня прости: я строга бывала с то-бою.
Так говорю, а у самой и в мыслях нет, что это мое последнее прощание с умирающим ре-бенком.
— Нет, — возражает Коля, — мне тебя не за что прощать. За все, за все благодарю тебя, миленькая моя мамочка!
Тут мне что-то жутко стало; я побудила мужа.
— Вставай, — говорю, — Колюсик, кажется, умирает!
— Что ты, — отвечает муж, — ему лучше, он спит.
Коля в это время лежал с закрытыми глазами. На слова мужа он открыл глаза и с радостной улыбкой сказал:
— Нет, я не сплю — я умираю. Молитесь за меня!
И стал креститься и молиться сам:
— Пресвятая Троица, спаси меня! Святитель Николай, Преподобный Сергий, Преподобный Серафим, молитесь за меня!.. Крестите меня! Помажьте меня маслицем! Молитесь за меня все!
И с этими словами кончилась на земле жизнь моего дорогого, ненаглядного мальчика: личико расцветилось улыбкой и он умер.
И в первый раз в моей жизни возмутилось мое сердце едва не до ропота. Так было велико мое горе, что я и у постельки его, и у его гробика не хотела и мысли допустить, чтобы Господь решился отнять у меня мое сокровище. Я просила, настойчиво просила, почти требовала, чтобы Он, Которому все возможно, оживил моего ребенка: я не могла примириться с тем, что Господь может не пожелать исполнить по моей молитве. Накануне погребения, видя, что тело моего ребенка продолжает, несмотря на мои горячие молитвы, оставаться бездыханным, я было дошла до отчаяния. И вдруг у изголовья гробика, где я стояла в тяжком раздумье, меня потянуло взять Евангелие и прочитать в нем первое, что откроется. И открылся мне 16-й стих 18-й главы Евангелия от Луки, и в нем я прочла: “…пустите детей приходить ко Мне, и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие”.
Для меня эти слова были ответом на мою скорбь Самого Спасителя, и они мгновенно смирили мое сердце: я покорилась Божией воле.

При погребении тела Колюсика исполнилось его слово: у церкви намело большие сугробы снега, и чтобы гробик пронести на паперть, его надо было обнести кругом всей церкви. Это было мне и в знамение, и в радость. Но когда моего мальчика закопали в мерзлую землю и на его могилку лег холодный покров суровой зимы, тогда вновь великой тоской затосковало мое сердце и вновь я стала вымаливать у Господа своего сына, не зная покоя душе своей ни днем, ни ночью, все выпрашивая отдать мне мое утешение. К сороковому дню я готовилась быть причастницей Святых Тайн и тут, в безумии своем, дошла до того, что стала требовать от Бога чуда воскрешения. И вот на самый сороковой день я увидела своего Колю во сне, как живого. Пришел он ко мне светленький и радостный, озаренный каким-то сиянием, и три раза сказал мне:
— Мамочка, нельзя! Мамочка, нельзя! Мамочка, нельзя!
— Отчего нельзя? — воскликнула я с отчаянием.
— Не надо этого, не проси этого, мамочка!
— Да почему же?
— Ах, мамочка! — ответил мне Коля. — Ты бы и сама не подумала просить об этом, если бы только знала, как хорошо мне там, у Бога. Там лучше, там несравненно лучше, дорогая моя мамочка!
Я проснулась, и с этого сна все горе мое как рукой сняло.

Прошло три месяца — исполнилось и второе слово моего Коли: за ним в обители Царя Небесного следом ушел к Богу и его крестный. Много мне рассказывала дивного из своей жизни раба Божия Вера, но не все поведать можно даже и своим запискам: живы еще люди, которых может задеть мое слово… В молчании еще никто не раскаивался: помолчим на этот раз лучше!..
Пошел я провожать Веру с ее Сержиком через наш сад по направлению к монастырской больнице. Это было в день их отъезда из Оптиной. Смотрю: идет к нам навстречу один из наиболее почетных наших старцев, отец А., живущий на покое в больнице. Подошли мы под его благословение; протянул и Сержик свои ручонки…
— Благословите, — говорю, — батюшка!
А тот сам взял да низехонько, касаясь старческой своей рукой земли, и поклонился в пояс Сержику…
— Нет, — возразил Старец, — ты сам сперва благослови!
И к общему удивлению, ребенок начал складывать свою ручку в именословное персто-сложение и иерейским благословением благословил Старца.
Что-то выйдет из этого мальчика?

Źródło: Сергий Александрович Нилус - "НА БЕРЕГУ БОЖИЕЙ РЕКИ"

Icons by N.Design Studio. Designed By Ben Swift. Powered by WordPress
RSS Zaloguj